Language
Русский English Français
Версия для слабовидящих

Первый директор. Граф Валентин Платонович Зубов: страницы биографии

Семенов В. А.

Историю Гатчинского дворца-музея принято начинать с 19 мая 1918 года, когда были открыты для посетителей первые парадные залы. Однако этому событию предшествовала напряженная подготовительная работа, проводившаяся в течение целого года. Этот период имел большое значение для дальнейшей судьбы музея, и связан он с именем графа Валентина Платоновича Зубова, имя которого в течение долгих лет было незаслуженно забыто в нашей стране. В свое время он был одним из наиболее известных историков искусства и общественных деятелей России. Только в последние годы, в связи публикацией в 2004 году интереснейших мемуаров В.П. Зубова — «Страдные годы России»[1], вновь возник интерес к этой личности — человеку, безусловно, незаурядному.

Зубов - 1912 год
В.П. Зубов и Библиотека Института истории искусств. 1912 год. Фотография из журнала «Нива».

В. П. Зубов принадлежал к одному из известнейших дворянских родов России. Его прадед, граф Николай Александрович, был родным братом знаменитого фаворита Екатерины II князя Платона Зубова, в течение 4-х лет фактически управлявшего Россией.

Сам Н.А. Зубов упоминается в анналах нашей истории в основном по двум поводам. Он первый привез в Гатчину известие о смертельной болезни Екатерины II и тем самым как бы открыл Павлу Петровичу дорогу к престолу. А в 1801 г. Н.А. Зубов стал одним из активных участников заговора, закончившегося смертью Павла I. Причем большинство мемуаристов, оставивших воспоминания об этом событии, утверждает, что именно Зубов нанес первый удар императору, собственно говоря, и решивший дело.

Н. А. Зубов был женат на дочери А. В. Суворова. Первенца от этого брака, графа Александра Николаевича, крестили в Гатчинской дворцовой церкви, а крестным отцом являлся сам император Павел I.



Честь скорее была оказана А. В. Суворову, чем семье Зубовых, которых Павел Петрович никогда не любил. Александр Николаевич был женат на внучке фельдмаршала графа Валентина Платоновича Мусина-Пушкина, княжне Наталье Павловне Щербатовой. Таким образом, В. П. Зубов — потомок нескольких известнейших русских фамилий.[2]

Родился он 10 ноября 1884 года в Петербурге. В 1904 г. он с золотой медалью закончил привилегированную Вторую Санкт-Петербургскую гимназию и поступил в Петербургский университет. Однако проучился здесь Зубов всего лишь в течение года, так как в связи с революционными событиями 1905 г. университет лихорадило, и говорить о нормальной учебе не приходилось. Поэтому он решает продолжить образование в Германии.[3]

С осени 1905 года он изучает историю искусств в университетах Гейдельберга, Лейпцига, Галле, Берлина. В Берлине же в 1913 году В. П. Зубов защищает докторскую диссертацию, посвященную творчеству К. И. Росси, и получает ученую степень доктора философии.[4] Но еще до этого в 1910 году он задумывает создать в Петербурге Институт истории искусств. Его торжественное открытие состоялось 2 марта 1912 года.[5]

Организация такого института была делом совершенно новым для нашей страны. Он был создан как общедоступная историко-искусствоведческая библиотека, при которой проводились регулярные лекции, читавшиеся ведущими учеными-искусствоведами.[6]

Отметим, что все книги приобретались на личные средства В. П. Зубова (уже к открытию было собрано около 6000 томов, кроме того, по подписке институт получал 60 специальных периодических изданий на разных языках).[7] В. П. Зубов пожертвовал для института часть своего дома на Исаакиевской площади. В институт принимались все желающие, а лекции в нем были бесплатными.

После Февральской революции со всей остротой встал вопрос о судьбе бывших пригородных императорских резиденций. По логике событий, после свержения царизма они становились народной собственностью. Поэтому 27 мая 1917 года декретом Временного правительства в дворцовых пригородах были созданы Художественно-исторические комиссии «для приема, регистрации и систематизации как с художественной, так и с хозяйственной стороны всех движимых и недвижимых имуществ» императорских дворцов.[8]

В Гатчине деятельность такой комиссии возглавил В. П. Зубов. Летом этого года была проделана сложная, кропотливая работа. В соответствии со старыми описями выяснялось наличие и сохранность предметов, составлялись инвентарные покомнатные описи, научное описание предметов заносилось на отдельные карточки, кроме того, во дворец было вывезено художественно-ценное имущество из парковых павильонов.[9] В это же время активно обсуждался вопрос о дальнейшем использовании дворцов.

Очень быстро сотрудникам комиссий стало ясно, что пригородные дворцы представляли собой, по словам В. П. Зубова, «исторически сложившиеся организмы, тесно связанные с происходившими в них событиями, и памятники художественных вкусов последовательных поколений. Разрознивать их было бы крупной ошибкой».[10] Поэтому они приходят к выводу, что дворцы должны стать национальными музеями, причем музеями не совсем обычными, а музеями-дворцами, то есть комплексными историко-бытовыми и историко-художественными музеями.

В большинстве музеев, будь то исторические, технические, художественные и т. д., экспозиция создается, можно сказать, искусственно, в соответствии с разработанной музеем научной концепцией. Музейные предметы здесь представляют собой научно организованную совокупность, которая служит раскрытию определенной темы. При этом характерно внимание, прежде всего, к отдельному экспонату. Экспозиция строится так, чтобы выявить, подчеркнуть достоинства каждого музейного предмета.

Несколько иначе дело обстоит в историко-бытовых и историко-художественных музеях. Здесь экспозиция выстроена самой жизнью, конкретной историей памятника. Главным объектом показа является исторический интерьер (то есть какой-то отдельный зал в целом) как законченное произведение искусства, как памятник истории, а художественные предметы выполняют двойственную функцию. Они рассматриваются и как отдельные произведения искусства, и как деталь более крупного целого — интерьера.

В. П. Зубов прекрасно осознавал эти особенности. В 1918 году он писал: «Музей-дворец есть прежде всего памятник жизни, книжка с картинками, ярче, чем всякие слова способные воссоздать атмосферу известных эпох. Художественные произведения здесь не могут быть величинами самодовлеющими, каждое из них подчинено общей картине.

Задача устроителя музея должна свестись к чрезвычайно осторожному устранению возможных позднейших искажений общей картины, имея, однако, в виду, что далеко не все позднейшие наслоения можно отметать, что многие из них являются ценной иллюстрацией следующих, но также уже ставшим достоянием истории эпох. Конечно, при устроении такого музея-дворца не может быть и речи о современных ухищрениях музейной техники, не допустимо стремление как-нибудь особенно выявить и осветить отдельный предмет, все должно быть подчинено своему прошлому, все может располагать только своим, исторически ему принадлежащим местом».[11]

В практическом плане он формулировал задачу следующим образом: «При помощи старинных инвентарей водворить на прежнее место, каждый предмет, вплоть до последней мелочи и представить это обиталище таким, будто тогдашние хозяева только что его покинули».[12] Конечно, работа не сводилась к механической перестановке предметов с места на место. Нужно было провести их научную атрибуцию, а в некоторых случаях и реставрацию произведений. Кроме того, В. П. Зубов понимал, что предложенные им принципы музеефикации применимы лишь к наиболее интересным в художественном и историческом плане помещениям дворца. Остальные залы, по мысли Зубова, должны были использоваться для выставочной работы. В частности, он предложил план создания выставки итальянской живописи в одном из корпусов Гатчинского дворца — так называемом Кухонном каре.

Осенью 1917 г. обстановка в стране обострилась до предела. Ожидалось наступление немцев на Петроград. Временное правительство принимает решение об эвакуации художественного имущества пригородных дворцов Петрограда в Москву, поэтому практически все работы по музеефикации дворца были отложены. В. П. Зубов был противником эвакуации. Он придерживался мнения, что художественные произведения являются общечеловеческими ценностями, и поэтому лучше, если они окажутся в целости и сохранности в неприятельских руках, чем погибнут на российских железных дорогах, где царил полный развал[13]. Кстати, такой же после Октябрьской революции была позиция наркома просвещения А. В. Луначарского.[14]

Однако под давлением сверху В. П. Зубов вынужден был приступить к подготовке к эвакуации. Предметы в зависимости от их ценности распределялись на очереди, составлялись списки, велась фотофиксация как отдельных предметов, так и интерьеров в целом, чтобы дать возможность точной расстановки произведений после их возвращения. К октябрю 1917 г. было уложено более 100 ящиков предметов первой очереди, вещи второй очереди были сняты со своих мест и сгруппированы для укладки в различных помещениях дворца.[15]

Вскоре после Октябрьской революции, отменившей эвакуацию, музейная работа была продолжена. 4 ноября 1917 г. А. В. Луначарский отдает распоряжение о том, чтобы «художественные комиссии при дворцах продолжали свою научную работу, оставаясь на местах и охраняя высокоценное имущество в тех же условиях и охраняя высокоценное имущество в тех же условиях и на тех же правах, коими они пользовались до сих пор».[16] На следующий день В. П. Зубов приказом Луначарского утверждается комиссаром дворца,[17] а 26 ноября 1917 года он назначается директором Гатчинского музея-дворца.[18] Речь шла не о простом переименовании должности, а о расширении функций и полномочий. Для успешного ведения музейной работы необходимы были многочисленные административные распоряжения. Однако, полномочий отдавать такие распоряжения до этого Зубов как раз и не имел.

Необходимо отметить, что даже в это напряженное время В. П. Зубов не забывал о пропаганде коллекций Гатчинского дворца. Так, 2 декабря 1917 г. На курсах при Академии художеств им была проведена лекция «Художественные сокровища Гатчинского дворца».[19]

В начале 1918 года на повестку дня ставится вопрос об открытии дворца для посетителей. Но в это же время намечается конфликт директора дворца с местным Советом, который своим постоянным и некомпетентным вмешательством мешал нормальной музейной работе. В марте 1918 г. по решению Гатчинского Совета В. П. Зубов был арестован. Правда, через несколько дней его выпустили на свободу, но к работе в Гатчинском дворце из-за противодействия местных властей он уже не вернулся.

Всего около года работал В. П. Зубов в Гатчине, и далеко не все получилось так, как задумывалось летом 1917. Но заслуга его в том, что Гатчинский дворец-музей до Великой Отечественной войны по праву считался одним из наиболее интересных историко-художественных музеев нашей страны, очень велика. Будучи профессионалом высочайшего уровня В. П. Зубов многое предвидел и от многого предостерегал. Он активно боролся против некомпетентного вмешательства административных властей в деятельность музеев (что актуально и в наши дни); категорически выступал против размещения во дворце каких-либо посторонних организаций; говорил о необходимости музеефикации Кухонного каре, и им был разработан план ее проведения (задача, которая не решена до сих пор).[20]

В дальнейшем В. П. Зубов работал в Павловском дворце-музее, где им была восстановлена историческая развеска картин и составлен каталог картинной галереи этого дворца. Работая здесь, В. П. Зубов по-прежнему придерживался точки зрения, что пригородные дворцы представляют собой уникальное явление в культурной жизни России и поэтому должны оставаться в неприкосновенности. В упомянутом каталоге он писал, касаясь одной из картин: «Включена также иотсутствующая уже около двух лет из дворца и выставленная ныне в Эрмитаже Мадонна Бронзино (Аньоло ди Мариано), которая вряд ли вернется обратно. Между тем это одна из немногих картин, историческое место которой нам известно, и наличие которой в интимном кабинете Марии Федоровны в Фонарике, очень много говорит о вкусе, который она проявляла в отношении живописи [...] Я уже неоднократно, как в печати, так и в личных выступлениях имел случай излагать свою точку зрения на хищническую политику Эрмитажа в отношении более мелких музейных единиц и на совершенно особое значение последних в общем комплекте наших музеев. Но против упорства и злой воли, чувствующих за собой физическую силу, бороться путем убеждения невозможно, поэтому, слагая пока это негодное оружие, я путем включения этой похищенной картины в настоящий каталог хочу сохранить за Павловским дворцом хотя бы на бумаге это необходимое звено в цепи наших представлений о художественном облике эпохи».[21]

Необходимо отметить, что эту позицию разделяло большинство хранителей пригородных дворцов-музеев. В подтверждение приведем мнение хранителя Павловского дворца В. Н. Талепоровского, который в своей пояснительной записке о Павловском дворце-музее в 1923 г., касаясь вывоза произведений из собрания античной скульптуры Павловского дворца в Эрмитаж (что было осуществлено в 1922 г.), отмечал: «Совершенно ясно, что собрание античного искусства: статуй, римского портрета, бюстов, барельефов и ваз с основания дворца органично связано с ним, представляет собой не только неделимый, целостный комплекс с «Павловским», но и как исторический материал, характеризующий Павла I и его эпоху, — является недробным, неподдающимся отдельным членениям и изъятиям ИСТОРИЧЕСКИМ ДОКУМЕНТОМ (так в оригинале. — B. C.).

Отсюда логично вытекает, что при создании ныне Павловского дворца-музея, когда, отбрасывая все случайные наслоения позднейших лет, представляется возможность создать единственный в мире по силе и цельности Музей быта восемнадцатого века и единственный в России цельный памятник эпохи Павла I, не могут иметь место ни расчленение сокровищ Павловска, ни вывоз их как отдельных объектов из Павловска, ни. тем более, замена их в МУЗЕЕ-ДВОРЦЕ (так в оригинале. — B. C.) какими-либо второстепенными, чуждыми по характеру и не связанными с Павловском экземплярами».[22]

Прямо противоположной точки зрения придерживались сотрудники Эрмитажа и Русского музея, ведущую роль среди которых играл А. Н. Бенуа. Он при всяческих оговорках, что «в каждом из дворцов-музеев имеются части, иногда очень значительные, в которых всего важнее сохранить все в том самом виде, в каком оно когда-то было, в том, в каком оно досталось нам в момент революции», считал, что от принципа исторической достоверности нужно отказаться «во имя другого, одухотворенного более творческим началом».[23] Согласно его точке зрения, все «вещи мирового значения» должны были быть сосредоточены в так называемых Центральных музеях, для того, чтобы, по выражению А. Н. Бенуа, «выявить ход истории искусства в мировом масштабе с возможной полнотой и в лучших образцах».[24]

На практике это означало, что пригородные дворцы-музеи рассматривались в основном как источник пополнения коллекций Русского музея и Эрмитажа. Не случайно в 1920-е гг. из пригородных дворцов-музеев были изъяты многие лучшие произведения.

В это же время В. П. Зубов продолжал активную преподавательскую и научную работу в Институте истории искусств, возглавляя его до декабря 1924 года.[25] Институт к этому времени, во многом благодаря Зубову, перерос свои первоначальные рамки и превратился в крупное научно-исследовательское учреждение. К 1925 г. он насчитывал около тысячи студентов и около ста преподавателей и научных сотрудников.[26]

2 августа 1922 года Зубов был вновь арестован, причем без предъявления обвинения, и 4 месяца провел в тюрьме. Обстановка в стране менялась. Надвигалась эпоха единомыслия и постреволюционного мракобесия. Как писал В. П. Зубов в своих мемуарах: «Мое присутствие в России потеряло смысл: я оставался там для службы стране, несмотря на коммунизм, и отдавал себе отчет, что в некоторой степени я был ей полезен — а рикошетом и правительству, для которого, впрочем, личных заслуг не существовало, не имея больше возможности служить России, я не собирался оставаться там для прекрасных глаз большевиков».[27] Кроме того, острый конфликт, возникший между Зубовым и сотрудниками центральных музеев на почве разногласий по поводу дальнейшей судьбы пригородных дворцов Петербурга отравил, по его словам, «атмосферу в его ближайшем окружении».[28]

Граф В.П. Зубов. 1938 год. Фотография из книги: В.П. Зубов. Страдные годы России. М., 2004.
Граф В. П. Зубов. 1938 год. Фотография из книги: В. П. Зубов. Страдные годы России. М., 2004.

16 июля 1925 года В. П. Зубов уехал в заграничную командировку и больше в Россию не вернулся. Первое время за границей он жил в Ницце, затем переехал в Берлин, а после Второй мировой войны в Париж. За границей он много и активно работал, публикуя свои труды по самой разнообразной тематике в различных периодических изданиях. Однако самый плодотворный период в его научной деятельности наступил уже на склоне жизни — с середины 1950-х годов. Причем, по его собственным словам, будучи по образованию историком искусств, он в тот момент «стал историком, по крайней мере, в том, что касается истории России XVIII века». Итогом его исторических изысканий стала опубликованная в 1963 г. на немецком языке монография «Император Павел I: человек и судьба».[29] Умер граф Валентин Платонович Зубов в Париже 9 ноября 1969 года, похоронен на кладбище Пер-Лашез.

Даже за рубежом он помнил о Родине и заботился о сохранении ее культурного наследия. Свидетельством тому является удивительная история одного из экспонатов Гатчинского дворца-музея — воскового рельефа собственноручной работы императрицы Марии Федоровны, жены Павла I. Осенью 1996 г. он был передан в Гатчину дочерью В. П. Зубова — Анастасией Валентиновной Зубовой-Беккер. По ее словам, этот рельеф был куплен В. П. Зубовым вскоре после Второй мировой войны на одном из блошиных рынков Парижа. На произведении сохранились довоенные инвентарные номера Гатчинского дворца и надпись, сделанная Зубовым на обороте: «Происходит из Гатчинского дворца, откуда он был похищен немцами во время войны 1941-1945 гг. Вернуть в Россию, как только сменится режим. В. З.»



Передача стала возможной благодаря бывшей сотруднице Гатчинского дворца-музея Елене Мещеряковой, ныне живущей в Германии. Она познакомилась с А. В. Зубовой в Баден-Бадене, где та жила последние годы своей жизни, и любезно взяла на себя труд доставить барельеф из Германии в Россию.[30]

Очень радостно, что еще одно произведение искусства вернулось на Родину, и очень жаль, что такой человек, как граф В. П. Зубов оказался не нужен своей стране.



[1] Зубов В.П. Страдные годы России. / Составление, подготовка текста, вступ. ст. и комментарии Т.Д. Исмагуловой. М.: Индрик, 2004. — 320 с.; ил.

[2] Российский Государственный исторический архив. Ф. 932. Оп.1. Л.1.

[3] Зубов В.П. Указ. соч. С. 82.

[4] Дело о службе графа В. П. Зубова — Архив Государственного Эрмитажа. Ф.I. Оп. 13. Д. 293. Л. 5, 16. В качестве монографии диссертация была опубликована в 1913 г. По словам рецензента: «Автор, использовав все имеющиеся печатные данные, а также обширный архивный материал, дает обстоятельную характеристику этого мастера, столь славно представленного в России».— Старые годы. 1914. Май. С. 46.

[5] Институт истории искусств в С.-Петербурге.— Нива.1912. N 21. С. 422.

[6] Зубов В.П. Указ. соч. С. 97.

[7] Старые годы. 1912. Март. С.54.

[8] Цит. по: Цыркина Г. И. История создания пригородных дворцов-музеев Петорграда — Ленинграда и развития их как научно-просветительных учреждений. 1917-1929 гг. Дис. на соискание уч. ст. канд. ист. наук. Л., 1975. С. 30.

[9] Зубов В. П. Докладная записка о деятельности Комиссии по приемке и охране Гатчинского дворцового имущества и Дирекции Гатчинского музея-дворца за время от 27-го мая 1917 г. по 2/15 мая 1918 г. // Зубов В.П. Указ. соч. С. 148-149.

[10] Зубов В. П. Страдные годы ... С. 43.

[11] Зубов В. П. Докладная записка ... С. 164.

[12] Зубов В. П. Страдные годы ... С. 44.

[13] Там же. С. 61.

[14] Там же. С. 70, 79.

[15] Зубов В. П. Докладная записка ... С. 150.

[16] Петроградский военно-революционный комитет. Документы и материалы. Т. 2. М., 1967. С. 140.

[17] Центральный Государственный архив литературы и искусства г. Санкт-Петербурга (в дальнейшем ЦГАЛИ СПб). Ф. 309. Оп. 1. Д. 7. Лл. 1-1 об.

[18] Там же. Л. 10 об.

[19] Лапшин В.П. Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. М., 1983. С. 420.

[20] Связи Зубова с сотрудниками Гатчинского дворца сохранялись и в дальнейшем. В библиотеке Института истории искусств находится книга «Гатчинский парк» (Пг., 1921) хранителя Гатчинского дворца В. К. Макарова, пришедшего на смену Зубову. На титульном листе книги дарственная надпись: «Глубокоуважаемому Валентину Платоновичу Зубову от автора 14 марта 1922» (инвентарный номер — Авт. М-152).

[21] Зубов В.П. Критический каталог картин Павловского дворца-музея. Ленинград, 1926.Л. 6-6об. // Отдел рукописей Российской Национальной библиотеки , ф. 1000, оп. 2, д. 511.

[22] Отдел рукописей Государственного Русского музея, ф. 137, оп. 1, д. 2263, л. 13.

Наиболее лаконично и точно, на наш взгляд, о специфике пригородных дворцов-музеев высказались гораздо позднее сотрудники Гатчинского дворца-музея С. Н. Балаева и А. В. Помарнацкий. Они писали: «В отличие от других ранее существовавших музеев, имевших определенный, художественный или исторический профиль, дворцы-музеи представляли собой сложные комплексы, исторически сложившиеся за долгий срок их бытования в качестве дворцовых помещений. Они одновременно включали в себя элементы исторических, художественных и бытовых музеев, слитые в одно нераздельное целое. Особая ценность дворцов-музеев заключалась в их документальной подлинности, с исключительной наглядностью и убедительностью отражавшей целые периоды истории художественной культуры прошлого» (курсив мой. — B. C.) Гатчина. Вступительная статья и текст: С. Н. Балаевой и А. В. Помарнацкого. М, 1952. С. 23 (Памятники русской художественной культуры).

[23] Музей. 1.Пг, 1923. С. 26.

[24] Там же. С. 29.

[25] Государственный институт истории искусств. 1912-1927. Л.,1927. С.7.

[26] См.: Краткая история развития института истории искусств. — ЦГАЛИ. Ф.82. Оп. 3. Д. 13.

[27] Зубов В. П. Страдные годы ... С. 154.

[28] Там же. С. 113.

[29] В 2007 году книга была опубликована на русском языке (Валентин граф Зубов. Император Павел I. СПб.: Алетейя, 2007. Перевод В. А. Семенова)

[30] Елена Мещерякова вспоминает: «А. В. Зубова родилась 28 февраля 1908 года в Санкт-Петербурге. Познакомилась я с ней в первые же месяцы нахождения в Баден-Бадене, где Анастасия Валентиновна жила и была пациенткой в одной частной клинике, в которой я первое время подрабатывала «на подхвате» — карточки заполнить, давление измерить и пр. Впоследствии я часто ее навещала, в том числе и в последние годы жизни, которые Анастасия Валентиновна провела в доме пожилых людей Людвиг-Вильгельм-Штифт, или забирала ее к нам по случаю каких-нибудь праздников, крестин детей, а иногда и просто так.

Зубова - Мещерякова Декабрь 1994
А. В. Зубова-Беккер, Елена Мещерякова с сыном Йоханесом. Декабрь 1994 года.

Анастасия Валентиновна была женщиной интересной судьбы, прекрасная собеседница, рассказчица, и в довольно «высоком» возрасте (прожила она 97 лет) сохранившая живой ум и хорошие манеры. Естественно, при первой же встрече мне хотелось выяснить как можно больше о ее жизни и жизни за границей после эмиграции ее отца. Анастасия Валентиновна рассказывала, что революция застала ее и бабушку в Финляндии, где они отдыхали отдельно от остальной семьи. Через несколько месяцев ожидания, что будет происходить в России дальше, Вера Сергеевна Зубова решила переехать в Баден-Баден, где она часто отдыхала раньше и который она хорошо знала. Поселилась вместе с гувернанткой и внучкой в своем любимом отеле Бельвю (сейчас — это дом престарелых для состоятельных клиентов). В этом отеле Вера Сергеевна прожила до конца своих дней, не хотела снимать квартиру, повторяя: «Когда-нибудь это же кончится в России, и мы вернемся домой».


Умерла Вера Сергеевна в 1925 году; год, когда ее сын вынужден был покинуть Россию и переселиться за границу.

Анастасия Валентиновна изучала медицину, работала врачом в Германии и в Иране, вышла замуж, вырастила двух дочерей, одна из которых живет в Мюнхене, а вторая в Париже. На пенсии вернулась в Баден-Баден, где жила до конца своих дней, скромно, не шумно, очень интересовалась Россией, рада была встречам с русскими. Тогда же — по ее словам — «оживила» свой русский язык. Говорила на прекрасном русском языке Достоевского, Толстого и прочих классиков. Любила расспрашивать о Гатчинском дворце и рассказывать о своем отце, но это больше со мной. У нее мы встречались иногда с другими русскими, например, пианисткой из Москвы и ее матерью, также живущими в Баден-Бадене, с которыми она вела интересные разговоры о музыке и о русском и немецком менталитете.

Всегда готовила чай, но при этом спрашивала: «А водку мы тоже пить будем?» и добавляла: «Водка стоит на льду». После скромного чаепития приносила маленькие стопочки и чашечку с солеными огурцами и выпивала символический глоток. Договариваясь о встрече по телефону, Анастасия Валентиновна спрашивала, приду ли я одна или нет. Если я отвечала, что муж тоже придет, она замечала: «Но говорить-то мы будем по-русски. А что он будет делать — ушами хлопать?»

Во время одного такого чаепития я сказала, что собираюсь в следующем месяце в Гатчину, и она сказала, что у нее есть для меня одна мелочь, ушла в соседнюю комнатку и вскоре появилась с этим барельефом, обтерла пыль, передала его мне и попросила взять его с собой. Без всякой патетики. Я несколько нервничала, так как времени на всякие оформления не было, ехать надо было через Данию, Швецию и Финляндию, и на их границах тогда еще проверяли. Потому упаковала барельеф — пардон — между памперсами (чистыми); моим сыновьям было в то время одному полтора, второму полгода, и этого добра у нас хватало.

Вот и вся история.

В июле 2011 года во время телефонного разговора со старшей дочерью Анастасии Валентиновны, моя собеседница вспомнила о передаче барельефа и пошутила, что она очень благодарна судьбе, которая познакомила мать со мной, согласившейся переправить барельеф в Гатчину. Дело в том, что она очень серьезно и ответственно относилась к желанию своего отца, завещавшего вернуть экспонат в Гатчинский дворец-музей, «когда сменится режим», и часто говорила своей старшей дочери: «Если мне не удастся это сделать, то ты должна будешь хранить барельеф и передашь его в Гатчину, когда в России изменятся политические обстоятельства». Анастасия Валентиновна отца очень любила, гордилась им — это было заметно, и стремилась сохранить его работы, выполнить его какие заветы после его смерти. Дочь продолжила полушепотом: «Мне ужасно не нравился барельеф — это не произведение искусства, и я не хотела его никуда передавать. И еще меньше хотела его хранить у себя». Но затем продолжила серьезно: «Конечно, он имеет не художественную, а историческую ценность... И конечно, интересна судьба экспоната, случайно обнаруженного, узнанного и выкупленного за границей первым директором этого музея, для которого Гатчинский дворец оставался всегда очень важен».

Анастасия Валентиновна была очень умная и достойная женщина. Жалею, что не так много у нее порасспрашивала, в том числе и о В. П. Зубове. Барельеф, кстати, он купил не в антикварной лавке, а на барахолке, т. н. блошином рынке, там все намного дешевле — продается то, что не особо нужно или потому, что нужны деньги. Граф Зубов был в Париже — по словам Анастасии Валентиновны — человеком неденежным, жил на то, что ему платили за статьи.

Могила Зубовой
Могила А. В. Зубовой. Июнь 2011 года. Фото Е. Мещеряковой.

Умерла А. В. Зубова 19 марта 2004 года. Похоронена в Баден-Бадене в могиле ее бабушки графини Веры Сергеевны Зубовой (Плаутиной) (21.06.1845 — 18.10.1925)».